Проданный дом и обретённая семья
Иван Семёнович брел по разбитой грунтовке, окаймлённой вымершими полями и покосившимися избами. Осенний ливень пробирал до костей, а потрёпанный пиджак давно перестал греть. В одной руке — узел с пожитками, в другой — последняя надежда.
— Домой… Наконец-то домой. Где я родился. Где лежат мать, отец… и Людмила, — пробормотал он, словно боясь, что слова рассыплются, если не произнести их вслух.
Старик подошёл к калитке, за которой когда-то цвели подсолнухи, а теперь торчал лишь репейник. Перекрестился и шагнул во двор. Всё заросло, облупилось, крыша просела — но это было его. Его земля. Его корни.
Под половиком нащупал ключ… но замок не поддался. Иван Семёнович замер, в растерянности разглядывая знакомую дверь.
Сквозь шум дождя он достал потрёпанный телефон и набрал дочь.
— Тебе чего? — прозвучал холодный голос.
— Оленька… не могу открыть дом. Ключ не подходит. Может, сменили замок? Почему не предупредила?
Молчание. Потом сухой ответ:
— Уходи оттуда.
— Как уходи?! Это мой дом! — голос дрогнул.
— Уже нет, папа. Продали. Месяц назад. Ты там больше не живёшь.
— Ты что несешь?! Как продали?! Почему мне ничего не сказали?!
— Потому что ты не понял бы. Ты стар. Решили, тебе лучше в пансионате. Там уход, врачи. А изба — обуза. Диме на дело нужны были деньги.
— Вы… за мой счёт бизнес?! А я? Где мне жить?!
— Переночуешь где-нибудь. Завтра поезжай в пансионат. Скину адрес. Всё, мне некогда.
Гудки. В ушах звенело.
Иван Семёнович опустился на ступеньки родного, ставшего чужим, дома. Закрыл лицо ладонями. Зарыдал.
Мужики плачут. Плачут, когда душа рвётся пополам, когда родная кровь бьёт в спину, и нечем дышать.
Он прожил здесь всю жизнь. Женился на Людмиле. Похоронил её. Вырастил Ольгу. Поздний, вымоленный ребёнок. Уже не верили — ему было под пятьдесят, ей за сорок. Но дочь родилась. Воспитывал один, после смерти жены. Не женился. Всё отдал Оле — учёбу, свадьбу, квартиру…
А она…
Продала его избу. За спиной. За деньги — на бизнес зятю.
Спускался холодный вечер. В соседнем окне зажегся свет, потянуло щами. Где-то заскулили собаки. В животе громко заурчало. Захотелось жареной картошки с грибами… как Людмила готовила…
Он кутался в мокрый пиджак, как вдруг увидел подъехавший автомобиль. Из него вышла молодая женщина с мальчишкой.
— Дедушка, вы к кому? — удивилась она.
— Да… к себе. Только, выходит, уже не к себе…
— Заходите, поговорим в избе. Ливень ведь…
Её звали Анастасия. Сына — Ванькой. Вскипятила чайник, разогрела ужин, накрыла стол.
Ванька поел и отправился спать. А Анастасия слушала историю Ивана Семёновича, и с каждой минутой лицо её становилось суровее.
— Понимаю. После гибели мужа свекровь выгнала меня из квартиры. Хорошо, скопила немного. Купила эту избу в ипотеку, дёшево. Думала — выкарабкаемся. До работы далековато, но машина есть. Только Ваньке тяжко — встаёт затемно, чтобы успеть в школу и со мной в город…
— А в городе не купила бы?
— Не потянула бы. Да и хотелось дом. Свой. Огород, яблони, забор… Чтобы сын бегал босой по траве.
— Настенька… можно переночевать?
— Конечно. Ложитесь в горнице. А завтра решим, что делать.
Утром его разбудил запах яичницы. Так же когда-то жарила Людмила — на топлёном масле, с лучком.
— Проснулись? Завтракайте. Сегодня выходной, можно не торопиться.
— Спасибо, дочка… За хлеб, за кров… Пусть Господь хранит.
— Да бросьте! Я тут подумала… Оставайтесь. Живите с нами. Я одна, вы один. Вам некуда. А мне помощь нужна. Ваньке рано вставать — тяжело. Вы бы его в школу водили, встречали…
— Но как же… Я ж вам чужой…
— Теперь вы мне отец. А я вам — дочь. Согласны?
Он плакал. Но теперь — от счастья. И остался.
Иван Семёнович починил забор, выкосил бурьян, привёл в порядок сад. Провожал Ваньку в школу, ждал у калитки, рассказывал былички, учил ставить силки и мастерить скворечники.
Он стал им дедом и отцом. А они — его семьёй.
А родная дочь? Ольга не позвонила ни разу. Ни письмеца, ни весточки. Продала — и забыла.
Так свои становятся чужими. А чужие — роднее крови.
Бог рассудит. Но пока на земле есть добрые сердца — надежда жива.
